ЧЕРЕЗ УМ К СЕРДЦУ: ИНТЕГРАЦИЯ ОБРАЗОВАТЕЛЬНЫХ ОБРАЗЦОВ
Ум — это руль всего человеческого существа. Он советует, увещевает и направляет. И душа, и тело действуют в согласии с умом. Если ум праведен пред Богом, то праведен и весь человек. Если ум неправеден пред Богом, то неправеден и весь человек.
— Свт. Николай Велимирович, Пролог Охридский
Размышляя о практиках и образцах, касающихся душевного здоровья, мы подходим к третьему разделу Философии воспитания, который называется «Добрая и злая природа ребёнка». Хотя он и требует небольшой культурной адаптации — от англиканского протестантского контекста к православному фронеме, — становится очевидным, что у Шарлотты Мейсон есть многое, что она может предложить для понимания целостности человеческой личности в других, и особенно в наших детях.
Когда мы говорим о доброй и злой природе ребёнка, то очень просто видим, что каждый ребёнок, как образ Христа, имеет потенциал становиться более подобным Ему в добродетели или же обезображивать Его образ, предаваясь пороку. Если движение в любом направлении возможно с рождения, это означает, что каждый из нас рождается со способностью учиться выбирать добро вместо зла, быть наставляемым в самоконтроле и приводить свою волю в действие, когда это необходимо. Наша задача как родителей и учителей — помогать детям взращивать доброе и удерживать от дурного, и всё воспитание в целом есть тот инструмент, который у нас есть для этой цели. Именно это имеет в виду Шарлотта Мейсон, называя образование служанкой религии: в идеале оно находится в её полном распоряжении.
Православный образ жизни даёт нам преимущество в этом — в интеграции образовательных образцов в единую цепь ум–тело–душа. Мы воспитываем наши тела, тренируя их физически и оставаясь активными разными способами.
Но мы также воспитываем наши тела, соблюдая посты в течение года — насколько нам позволяют силы. Как мы особенно подчёркиваем во время Великого поста, умение сказать «нет» в малом — начиная с тела — готовит нас к тому, чтобы суметь сказать «да» в большем, к чему предназначена наша душа. Отказываясь на время от определённых вещей и упражняясь в самоотречении и воздержании, мы учимся глубже ценить добрые дары, которыми Бог нас благословил. Каждый православный ребёнок знает радость разговления на Пасху и ожидает его с великой радостью и предвкушением!
Этот образец продолжается и в воспитании ума: так же, как мы тренируем, упражняем и постим наши тела, мы должны также тренировать, упражнять и постить наш ум, чтобы уметь использовать его правильно и во всей полноте. Именно поэтому широкий круг предметов и интересов уместен для всех детей, и мы фактически причиняем им вред, если позволяем сосредоточиваться лишь на одной–двух областях, пренебрегая другими. Мы «пируем» на многообразии и «постимся» от узких интересов. Мейсон замечает: «В великое… время Ренессанса, в эпоху, когда совершались великие дела, писались великие картины, возводились великие здания, делались великие открытия, один и тот же человек был живописцем, архитектором, ювелиром и обладал множеством иных знаний; и всё, что он делал, он делал хорошо». Святитель Нектарий вторит этой мысли, выражая мечту о том, чтобы все архиереи были полиматами, знакомыми со множеством искусств и наук, чтобы могли являть своим паствам пример связей идей в человеке самом. Время для специализации приходит, но детство — не то время.
Подобно тому как тело имеет естественные аппетиты и желания, которые сами по себе не греховны, но нуждаются в правильном порядке и равновесии, так и желания ума должны быть поставлены в должное устроение. Образование помогает нам употреблять эти естественные аппетиты и желания тела и ума так, чтобы они сохраняли нас в здравии и силе. И как в области физического здоровья, для здоровья ума требуется, чтобы мы активно управляли этими аппетитами, не позволяя им скатываться в греховные направления, к которым мы столь склонны.
Мы знаем, что это так, потому что очень легко приобрести привычку питаться слишком большим количеством нездоровой пищи и слишком малым — полезной: в конце концов наше здоровье начинает страдать. Точно то же происходит и с умом, особенно с его эстетическими и интеллектуальными аппетитами. Детям (и взрослым тоже, если говорить честно) необходим постоянный источник красоты и интеллектуального блага. «Немалая часть образования состоит в том, чтобы видеть много красоты, узнавать её, когда мы её встречаем, и сохранять смирение в её присутствии». Тут есть характерная для викторианцев витиеватая сдержанность. А если сказать прямо, то это чрезвычайно и колоссально важная цель. Если мы хотим быть людьми, живыми в полноте, нам нужно выходить навстречу красоте, узнавать, что это действительно красота, и отвечать на неё радостью смирения.
Чем больше мы питаем наш ум добрым и прекрасным, тем способнее становимся узнавать это, когда встречаем, и эта способность узнавать сегодня важнее, чем когда-либо, в мире, возвышающем безобразное и прославляющем зло. Источником этой прекрасной и питательной трапезы на протяжении всей истории человечества были истории. Будь то истории устной, письменной или даже визуальной традиции — важнее всего для наших интеллектуальных аппетитов то, чтобы герои этих историй действовали так, чтобы слушатель или читатель мог учиться через сочувствие и сострадание. Как отмечает Шарлотта Мейсон, истории вовсе не обязаны быть «нравоучительными» — и на самом деле, скорее всего, не должны быть таковыми. Нравоучение отворачивает детей точно так же, как отворачивает взрослых.
Можно было бы подумать, что для ума наших детей стоит отобрать лишь несколько лучших произведений — и это первое естественное побуждение — но это было бы ошибкой. Гораздо важнее, чтобы ребёнок был приобщён к широкому кругу историй. Любимая писательница Мадлен Л’Энгл подтверждает это: «Мы называем себя теми выборами, которые делаем, и можем помочь в собственном самоопределении, проживая вместе с героями и героинями их выборы — правильные и ошибочные — в историях, которые читаем». Широкое чтение даёт читателю широкий спектр опыта, на который он может опереться.
Это особенно важно потому, что никогда не знаешь, какой именно «кусочек пищи» ребёнок выберет для своего внутреннего пропитания. Помните, все дети — личности, а это значит, что у каждого есть своё уникальное восприятие и свои отношения с миром. Так как они сами — самостоятельные существа, разные истории будут отозваться в них по-разному, как и во взрослых. История, которую один человек находит особенно назидательной, может вовсе не вызвать такого отклика у другого. Сколько раз бывало: мы прочли книгу или посмотрели передачу, загорелись и с радостью спешим поделиться, а встречаем весьма прохладный отклик? Мы все склонны универсализировать свои взгляды и мнения, но это лишь замаскированная форма эгоцентризма.
Истории — это встречи между тем, кто даёт, и тем, кто принимает, и, как всякая встреча, они происходят в духовной сфере и потому всегда уникальны. Чтобы найти эти «ага-моменты», мы должны забрасывать широкую сеть. Каждый из нас поймает свою рыбу по-своему, и наши отношения с красотой и добром в историях будут личными. Делая других причастными нашим встречам, мы создаём новые связи — и с идеями, и с людьми. Действительно, бесконечно распускающийся цветок!
Когда мы встречаем историю, пространство между читателем и писателем (или слушателем и рассказчиком) не пусто, но является живым, действенным полем того, что мы называем воображением: «Удивительное, оживотворяющее воображение ребёнка — неотъемлемая часть его интеллекта». Продолжая аналогию со здоровым телом, детям необходимо упражнять своё воображение, «гибко развивая» его, как мышцы, чтобы оно стало сильным. Мышца воображения работает через историю, и качество повествования определяет качество воображения. «Ум должен соприкасаться с умом через посредство идей», — говорит Мейсон. Истории строят связи с другими людьми, внутри самого себя и со всем миром истории.
Плодовитая детская писательница Диана Уинн Джонс говорит о писательстве для детей так: «Вы стараетесь дать детям опыт, который они смогут принять и которым смогут насладиться. Вы также можете предложить помощь, совет и информацию, но всё это бесполезно без взаимопонимания. В первую очередь вы предлагаете свою книгу как опыт». Шарлотта Мейсон знала, что это истина. Дети переживают то, о чём читают и слышат; и если мы сами образованы, то и мы переживаем это вместе с ними.
Мейсон знала и ещё кое-что о воображении: что оно обладает «свойством магического расширения», и чем больше оно вмещает, тем больше будет вмещать. Даря нашим детям широкий круг историй для питания их воображения, мы даём им глубокий резервуар, из которого можно будет черпать во времена засухи; ведь мы не можем знать, какие именно переживания они спрячут в укромных уголках памяти, чтобы обратиться к ним в час испытаний. Поэтому мы служим сложности человеческого роста и развития, предлагая истории в изобилии — и чем больше, тем лучше!
Как говорит Мейсон: «Родители знают своих детей лучше других и потому больше в них верят». Вот почему не существует такой «коробки с учебной программой», которая даст вам готового Образованного Ребёнка™. Каждый ребёнок уникален, и именно внимательные родители находятся в наилучшей позиции, чтобы понять сильные и слабые стороны ребёнка. Истории, которые зажигают ум одного, вызовут лишь мимолётный интерес у другого — и это совершенно естественно и вполне допустимо. Мы «расстилаем пиршество» и позволяем ребёнку питаться тем, что мы перед ним поставили.
Дело не в оценках
Мы слишком долго верили в ложь о том, что результат теста является мерой всего успеха или неуспеха в образовании, — и пора положить конец этой лжи. Современное образование находится в плачевном состоянии именно потому, что мы продолжаем возводить важность экзамена выше самой сущности образования. Но, возможно, вас удивит узнать, что этот кризис на самом деле вовсе не нов. Это лишь обычное искушение образования, преследующее его десятилетиями.
Даже во времена Шарлотты Мейсон, более века назад, существовала та же проблема: дети зубрили материал, чтобы успешно сдать экзамен, и тут же его забывали, как только экзамен заканчивался. Тогда, как и теперь, хорошие оценки зачастую лишь свидетельствовали о способности сдавать тесты, но не о знаниях, которые были усвоены, освоены и применены. «Поверхностный ребёнок отгадывает загадку и получает баллы, — говорит она, — и именно благодаря подобным тестам мы выпускаем молодых людей, острых, как иглы, но лишённых способности к размышлению, лишённых живых интересов, обладающих лишь ловкостью городского уличного мальчишки». Ребёнок может научиться лавировать в мире, но это вовсе не то же самое, что быть по-настоящему образованным. Это стоит повторить: мирской успех и образование — это две разные цели.
Всякий раз, когда мы ловим себя на тревоге о школьных оценках и результатах тестов наших детей, мы поддаёмся искушению ценить мирской успех. Мы можем убеждать себя, что просто хотим «лучшего» для своих детей, но если наш образ этого лучшего включает престижные университеты с увитыми плющом стенами и блестящие профессиональные карьеры, но не включает аскетизм и стремление к святости, значит, наши приоритеты расставлены неверно. Помните: «Если Господь не созиждет дома, напрасно трудятся строящие его». Если Господь благословит стремление к карьере, требующей дальнейшего образования, этот путь сам откроется. Такой путь никогда не потребует ставить мирские вещи выше Божьих.
Но система с этим не согласится. Она будет настаивать, что мы должны подчиниться её правилам, чтобы получить ожидаемый результат. Такой взгляд на человека и образование оглушает и нас, и наших детей. Ребёнок, который имеет только «пятёрки», состоит в почётном обществе, посещает клубы, занимается музыкой и спортом, но ни минуты не уделяет глубоким связям образования или взращиванию благочестия, на самом деле вовсе не так готов к подлинному профессиональному превосходству, как тот, кто усвоил связи и образцы настоящего образования.
В XXI веке мы стали свидетелями повсеместного господства цифровой культуры, рекламы и социальной пропаганды — одновременно с превращением системы государственного образования в инструмент стандартизированного тестирования. По правде говоря, большинство из нас, воспитывающих сегодня детей, сами столь же являются продуктом этой системы, как и наши дети, и нередко только во взрослом возрасте осознаём, как сильно наше образование было обделено тем, что Шарлотта Мейсон называет пищей для ума. «Молодые люди должны выходить из школы с осознанием того, что их мысли не принадлежат им», — говорит она, имея в виду, что внутренняя жизнь человека принадлежит истине, а не создаётся нами самими как идол по нашему образу. Иными словами, мы должны понять, что истина не относительна, а также что мы ответственны за то, чтобы сообразовывать свои мысли с образцами истины и вбирать эти образцы через ум в сердце. Эти слова кажутся крайне спорными, а для кого-то и вовсе бессмысленными — особенно для тех, кто живёт по законам нашей культуры, движимой социальными сетями.
Но в этом утверждении скрываются и более глубокие вопросы о методах образования — ещё один слой луковицы, который нужно снять: кто вкладывает мысли в наши умы и для чего они даны? Наши ли это мысли — мысли свободного и образованного народа — или же они носят иной, более зловещий характер? Нас учили лишь сдавать экзамены или же наши умы и души действительно получили пищу, насытившую их?
Итак, что мы читаем? Кого мы слушаем? Почему мы отдали им такую власть над собой? И кто по-настоящему должен обладать этой властью?
Тернистый вопрос об авторитете
В зависимости от таких факторов, как личная история, социально-экономическое положение или даже регион, из которого вы родом, слова «авторитет» и «послушание» могут нести больший или меньший эмоциональный груз. Поэтому важно понимать, что Шарлотта Мейсон определяет эти слова в их отношении к воспитанию и обучаемости. Иметь авторитет — значит иметь что-то, чему можно научить; обладать послушанием (docility) — значит быть готовым учиться. В конечном итоге лишь Один есть абсолютный Авторитет — Тот, Кто может формовать нас, как горшечник формует свой сосуд. Все остальные — лишь Его заместители, иногда разделяющие крошечную часть этой Божественной ответственности. Мы можем быть орудиями Горшечника, но никогда не должны смешивать себя с Ним Самим.
Размышляя о ребёнке, рождённом личностью, сотворённой по образу Божию, с огромным потенциалом к добру, но при этом подверженном падшести этого мира, мы начинаем понимать, что задача воспитания состоит не просто в том, чтобы помочь ему накопить знания. Недостаточно, чтобы ребёнок что-то знал; он должен также знать, что делать с этим знанием. Ему необходимы инструменты, чтобы пользоваться им безопасно: рассудительность, благоразумие, воздержание и т. д.
Как родители мы получили власть — учить наших детей контексту их знаний и возводить ту опору, которая необходима для их мудрого применения. Мейсон утверждает, что эта власть не дана нам по заслугам, и мы её уж точно не заслужили своими усилиями. Мы сами подчинены разного рода авторитетам, у нас под опекой — дети, а в будущем мы ожидаем, что и у них будут те, за кого они будут ответственны. Во всех случаях авторитет — это благодать, которую нужно принимать со смирением и исполнять внимательно и с молитвой.
Родителям легко наблюдать за тем, как дети растут и учатся, и чувствовать себя запуганными этим процессом. Некоторые из нас колеблются в применении своего авторитета, боясь, что мы навязываем себя детям там, где у нас нет на это права. С другой стороны, некоторые так обеспокоены необходимостью послушания, что переступают должные границы и прибегают к манипуляциям и страху, чтобы внушить детям их обязанность повиноваться.
Многие из нас мечутся между этими крайностями, с трудом находя равновесие. Определить ту точную позицию, которая подходит нашей семье, — нелёгкая задача, которая ещё больше усложняется такими факторами, как проблемы с зачатием и потеря беременности, а также семейная история, включающая нарушение границ или даже насилие.
Очень важно, чтобы и наши дети, и мы сами понимали: послушание не навязывается извне и не является рабским откликом на применение силы. Истинное послушание исходит изнутри, добровольно, от личности, которая действует осознанно. Именно поэтому Мейсон говорит: «Чем выше авторитет, тем значительнее послушание», — желая подчеркнуть, что когда человек способен выбрать послушание вместо собственных желаний, особенно когда это трудно, он по-настоящему свободен. Как православные христиане, мы уже воспринимаем авторитет и послушание как добрые вещи. Мы часто говорим о благословении послушания и о важности научиться повиноваться, чтобы вкусить духовную свободу, к наследию которой мы призваны. Шарлотта Мейсон полностью разделяет эту мысль, говоря: «Существует мнение, что авторитет ведёт к тирании, а послушание — будь то добровольное или вынужденное — есть раболепие; но авторитет, напротив, есть условие, без которого не существует свободы».
Понятие послушания (docility) идёт рука об руку с понятием повиновения, хотя само слово звучит немного архаично. Пассивность ни в коем случае не следует путать с послушанием, равно как и нельзя отождествлять его с бездумным подчинением. «Когда раболепие занимает место послушания, это величайшее бедствие для нации, семьи или школы, — говорит Мейсон. — Послушание подразумевает равенство; нет огромной пропасти между учителем и учеником; оба преследуют одни и те же цели, работают над одной темой, обогащённые взаимными интересами». Это особенно понятно православным христианам, для которых иерархия вовсе не означает неравенства между людьми, но лишь различие функций. Однако еретические толкования Святой Троицы могут привести некоторых к приверженности жёстким властным структурам, где отношения определяются динамикой власти и подчинения. Но это вовсе не то, что имеет в виду Мейсон, употребляя слово «послушание», противопоставляя его авторитету, и не та оппозиция, которую она имела в виду, когда в своём третьем принципе определяла авторитет и послушание как «естественные, необходимые и фундаментальные».
Послушание можно, скорее, понимать как обучаемость, готовность быть открытым к влиянию и учиться у того, кто обладает авторитетом. Некоторые дети имеют естественную склонность быть послушными в этом смысле слова, другие же будут сопротивляться авторитету на каждом шагу. Для каждого типа личности существуют свои искушения. Очевидное искушение при отсутствии обучаемости заключается в том, что человек будет сопротивляться всякому обучению, особенно от других, и останется в личностном развитии недоразвитым. Но и у послушания есть свои искушения, ведь неразумно подчиняться каждому, кто желает власти над нами. Многие люди и силы во власти хотели бы получить наше полное внимание и повиновение, и были бы рады видеть наших детей беззащитно покорными их влиянию. Так же как наша обязанность — учить упрямого ребёнка смирению и правильному послушанию, так же наша обязанность — учить чрезмерно послушного ребёнка хранить границы своей души и не отдавать свою свободу тем силам, которые работают против его спасения.
Внимание к образцам
Независимо от врождённых склонностей ребёнка, важно помочь ему понять, что у него есть способность выбирать и развивать отношение послушания (docility), и, фактически, эта способность проистекает из той власти, которую каждый имеет над самим собой: власть действовать или воздерживаться от действия. «В каждом ребёнке в полной мере есть настоящая Ниагара силы, готовая быть направленной на послушание собственной власти ребёнка и способная к бесконечному сопротивлению власти, навязанной извне», — говорит Мейсон, описывая бурную мощь упрямого малыша, перенаправленную в полезную форму самоконтроля. Именно их собственный авторитет, их собственная свобода действия над собой дают им возможность уделять внимание урокам или нет, если они того пожелают.
Как часто мы слышим на литургии слова: «Внимание наше!» Шарлотта Мейсон подчёркивает истину, которую наша церковь повторяет снова и снова: мы обладаем силой и ответственностью направлять внимание туда, куда считаем его достойным. «[Сделать себя внимательным, сделать себя знающим — вот что значит войти в Царство, и тем более приятно детям, потому что они созданы так, что находят радость в знании]».
Именно поэтому Шарлотта Мейсон считает, что чрезмерная забота о привлечении внимания учеников приносит им вред. Современные методы обучения часто сосредоточены на приёмах и трюках, чтобы захватить и удержать внимание ученика, и это не ново: «Мы считаем, что внимание нужно культивировать, лелеять, обхаживать убеждением, драматической подачей, картинками и наглядными предметами», — говорит Мейсон, — и часто учителя, чрезмерно использующие эти методы, становятся чуть ли не актёрами на сцене. В этом контексте возникает «культ личности», который так же опасен в классе, как и в приходе, и ученик ошибочно принимает интерес к личности за внимание к предмету.
Если мы будем понимать внимание меньше как силу для управления и больше как аппетит, который нужно питать, это станет вполне понятным. В случае с «актером-учителем» аппетит ученика питается выходками личности, а не самим материалом. Представьте, если бы вместо того чтобы водить детей на Божественную Литургию, мы сделали упрощённую и анимированную версию службы, чтобы «заинтересовать их». Все православные родители знают, как трудно приводить детей на богослужения; но мы также знаем, что если проявить терпение, дети постепенно начинают глубоко и удивительно откликаться на службы.
Эта аналогия — внимание как аппетит — может быть особенно полезна для семей с детьми, имеющими неврологические особенности. В фокусе не показатели успеваемости, а качество материалов, к которым мы направляем внимание детей. Существует глубокая свобода в понимании образования как инструмента или метода, а не системы. Наша задача — не контролировать результат, а просто делать следующее правильное действие согласно ценностям и принципам, которыми мы живём. Мы проявляем уважение к уникальной личности ребёнка, встречая его там, где он находится, и почитая работу Святого Духа, совершаемую в нём.
«Благословен Ты, Господи! научи меня уставам Твоим», — молимся мы ежедневно, показывая, что раскрытие Божественного образца — это непрерывный процесс. Мы не молимся о том, чтобы исполнилась наша воля; если быть честными, мы часто даже не знаем, как молиться правильно. Вместо того чтобы молиться о конкретных результатах, которые, как нам кажется, желательны, мы молимся — каждый день, снова и снова — чтобы быть сообразованными образцам, уставам, предписаниям и заповедям Господа. Эти образцы не являются трафаретами и не принуждают нас к формам, чуждым нам. Они — правила, но не в смысле карательного закона; правило также можно рассматривать как меру, проводник и ориентир. В этом смысле образы Господа подобны садовой шпалере, которая направляет нас к солнцу. Шпалера не заставляет вьющееся растение превратиться в английский плющ. Она не изменяет сущности растения; она помогает растению быть самим собой, развиваясь в полной мере своих возможностей.
Это верно не только в духовной жизни, но и в жизни ума, потому что на самом деле между ними нет настоящего разделения! Добрые образцы, прекрасные образцы, истинные образцы Господа — агенты творения. Они делают нас более собой. Они уничтожают лишь ложное, что мы принимаем за себя, сжигая примеси, чтобы сокровище было открыто.
Другой способ понять эту разницу — отделить стандарты от ожиданий. Мы держим детей на высоких стандартах — ценностях, которыми живём, Божественных образцах, которые воплощаем — но также понимаем и признаём, что они — самостоятельные личности. Это значит, что соответствие нашим ожиданиям не является долгом детей перед нами. Такой подход — форма поведенческого контроля, которая не является надлежащим применением авторитета и послушания. Дети будут ошибаться; иногда вести себя незрелым или даже греховным образом. Наша задача — направлять их к покаянию и учить извлекать уроки из ошибок, прежде всего моделируя соответствующее поведение на собственном примере.
Говорить, что дети не обязаны демонстрировать безупречное поведение, не значит, что у нас нет права на ожидания. Это означает, что мы учимся не удивляться и не раздражаться, когда ожидания не оправдываются. Высокие стандарты и низкие ожидания — вот подходящий порядок. Но требовать от детей определённого поведения часто означает, что наши ожидания совершенства будут разочарованы, и нам придётся снова и снова помогать им пройти через этот процесс.
Когда мы устанавливаем стандарты, крайне важно, чтобы они были адекватны с точки зрения развития. Если мы не проверяем их уместность, мы рискуем поставить себя и детей в условия неизбежного провала. Определение этого — часто первый шаг при решении проблемы невыполненных ожиданий. Например, если мы устанавливаем стандарт, что кровать должна быть заправлена утром, а маленькая Джейн решает не делать этого, первым делом нужно спросить себя: может ли она заправить кровать сама, нужна ли ей ещё помощь, и не поручили ли мы это задание слишком рано? Если мы знаем, что она способна, это идеальная возможность попрактиковаться в том, чтобы отложить ожидания, сохранив при этом стандарт. Мы понимаем, что не можем реально ожидать, что она с радостью заправит кровать, как будто любит это дело, но мы всё равно держим её к стандарту, требуя, чтобы кровать была заправлена, независимо от её настроения. Это может значить, что завтрак откладывается до завершения работы, или что мы сами возвращаемся, чтобы помочь ей, вместо того чтобы требовать выполнения работы в одиночку.
Как бы мы ни решали ситуацию, мы должны помнить: один раз сказать ребёнку недостаточно. Нужно ожидать, что ему потребуется помощь и руководство. Нужно ожидать сопротивление в той или иной форме и необходимость мягкого исправления при необходимости. Нужно ожидать, что нам самим будет трудно соответствовать стандартам. Мы не должны ожидать, что дети или мы сами сделаем всё правильно с первого раза.
Иисус говорит нам: «Будьте совершенны», но Он не имеет в виду сразу и полностью. Когда мы понимаем, что не можем соответствовать стандартам совершенства, мы также находим прощение, сострадание, милосердие и, прежде всего, терпение, которое даёт нам Он, предоставляя столько возможностей, сколько нужно, чтобы практиковать заповеди и уставы, которые мы должны усвоить. Покаяние — это заповедь, позволяющая нам в итоге вписываться в фрактальные образцы совершенства.
Такой подход может показаться непривычным, и для его понимания и применения потребуются практика и усилия. К счастью, Шарлотта Мейсон предлагает методику обучения и процесса усвоения знаний, которая не нуждается ни в ложных ожиданиях, ни в подавлении воли.
Шарлотта Мейсон, Философия образования, т. 6 (Австралия: Living Book Press, 2017), с. 54.
Мадлен Л’Энгл, Хождение по воде: размышления о вере и искусстве (Колорадо-Спрингс: WaterBrook Press, 2001), с. 130.
Диана Уинн Джонс, Размышления о магии письма (Нью-Йорк: Greenwillow Books, 2012), с. 51.
Псалом 126:1 (Синодальный перевод).
Псалом 119:12 (Синодальный перевод).
179
31 августа 2025