Шарлотта Мейсон цитирует эту латинскую сентенцию в своей главе «Святость личности» из книги Философия образования. Это изречение принадлежит Ювеналу и означает что-то вроде: «великое почтение должно воздаваться детям». Джон Локк также цитирует его в книге Некоторые мысли о воспитании (для ясности, я выделю курсивом те цитаты, которые не принадлежат Шарлотте Мейсон):
Тот, кто хочет, чтобы его сын уважал его самого и его распоряжения, должен сам питать величайшее почтение к своему сыну. Maxima debetur pueris reverentia. Необходимо избегать делать в его присутствии то, что вы не желали бы видеть им подражаемым. Если с вашей стороны вырвется нечто такое, что вы хотели бы считать для него ошибкой, он непременно укроется за вашим примером, и так укроется, что будет непросто достичь его, чтобы исправить в должной форме.
Шарлотта Мейсон замечает, что эта сентенция должна пониматься не только в отрицательном, но и в положительном смысле:
Мы склонны понимать её так, что не следует делать или говорить ничего непристойного в присутствии детей; но не заключает ли она также в себе и призыв к глубокому и благоговейному изучению свойств и возможностей, заключённых в ребёнке?
Эта глава объясняет как некоторые пути, которыми личность ребёнка может быть нарушена, так и пути, которыми её свойства и возможности могут быть поняты и приняты должным образом.
Наша задача – постигнуть, какую великую тайну представляет собой личность как таковая. Все поступки исходят из идей, которыми мы живём, и если мы по-настоящему задумаемся о личности, мы придём к убеждению, что ничто не может быть большим преступлением, чем покалечить, подавить или извратить какую-либо часть личности.
Каким образом личность ребёнка может быть покалечена, подавлена или искажена?
Один из таких способов – тирания страха. Эту картину, говорит она, мы видим в Дэвиде Копперфильде: домашняя тирания мистера Мэрдстоуна и школьная тирания мистера Крикла.
Но существуют и более тонкие, хотя не менее всеобъемлющие формы тирании:
- тирания любви,
- тирания внушения,
- тирания влияния.
Мне кажется, все это можно суммировать одним словом, которое употребляла моя шотландская мать: «манипуляция». Она её ненавидела. Ненавидела применять и ненавидела, когда её применяли к ней самой. Примеры, которыми Шарлотта Мейсон иллюстрирует эти виды тирании, в основном взяты из школьной жизни. Например:
Пассивное подчинение единственному, постоянному, настойчивому влиянию есть нечто иное, и школьница, обожествляющая свою учительницу, мальчик, поклоняющийся своему наставнику, лишаются возможности свободной и самостоятельной жизни. Их личность не развивается, и они выходят в мир, подобно паразитическим растениям, вечно цепляющимся за поддержку более сильного характера.
Это тонко, но опасность, о которой она предупреждает, одинакова во всех случаях чрезмерного влияния: ребёнок вырастает искалеченным, слишком легко ведомым, неспособным к прямой и независимой жизни, но слабым и колеблющимся. Возможно, здесь мы говорим о том, что сейчас называется «отсутствием границ»? Мы видим родителей, которые внешне не являются тиранами, но не выстраивают границы личностей, и это ведёт к «созависимости». Возможно, именно это она и считает вредным для формирования личности ребёнка.
Мне кажется, мать Дэви и маленькая Дора из Дэвида Копперфильда могут служить примерами такого рода личного влияния. Хотя им трудно приписать злой умысел, всё же они привносят в его личность склонность к уступчивости, которая ведёт его к ошибкам.
Шарлотта Мейсон, однако, признаёт, что естественное влияние того, чем человек является, – это здоровый и правильный вид влияния. Вред происходит тогда, когда личность ребёнка сознательно «гнут» при помощи личности взрослого. Это не относится к правильному влиянию любви и честности примера. В других местах она писала об идее учить ребёнка поступать хорошо «потому что это правильно», и это, кажется, часть той же темы.
Нет сомнения, что такое влияние неизбежно; мы непременно воздействуем друг на друга не столько тем, что мы делаем или говорим, сколько тем, чем мы являемся; и в этой мере влияние естественно и здорово. Мы впитываем его как от реальных, так и от воображаемых лиц, и остаёмся сильными и прямыми благодаря потокам и встречным потокам непреднамеренного влияния.
Примеры такого естественного влияния характера, оставаясь в теме Дэвида Копперфильда, – Клара Пеготти и Бетси Тротвуд. Они являются добрым влиянием не потому, что навязывают или опутывают Дэви, но потому что их поступки и характеры крепки, а более всего потому что их любовь к нему неизменна.
Идея делать добро потому, что это правильно, а не под влиянием внешних факторов, подводит к следующей части главы. Здесь она перечисляет некоторые естественные желания, которые имеют здоровое начало, но могут быть доведены до крайности, особенно если их использовать как мотив для учёбы. Это:
- желание одобрения (хотеть похвалы от учителя — но легко превращается в желание одобрения от кого угодно, хоть от конюха),
- желание соревнования, или превосходства (оценки, «первое место» в классе, почести),
- желание корысти (материальные выгоды: стипендии, призы),
- желание власти (школьник, стремящийся доминировать над сверстниками),
- желание общества (делает ребёнка удобным в школе, но часто также слабым, тщеславным и ленивым).
Она говорит, что это «естественные» желания, но им не позволено становиться лошадьми, влекущими за собой стремление к знанию. Они все в той или иной степени искажают истинный голод к познанию. Мне кажется, что для этих желаний есть правильные цели — например, желание власти может быть формой ответственности и лидерства, — но если использовать их как вторичные мотивы, то это искажает их подлинный смысл.
Мы рассмотрели различные желания, чья функция — побуждать ум и избавлять нас от той vis inertiae, которая является нашей постоянной опасностью. Каждое из этих желаний имеет своё место, но результаты оказываются катастрофическими, если какое-то одно берёт верх. Так уж получилось, что последнее желание, которое мы должны рассмотреть — это желание знания, — в наших школах чаще всего лишается своей истинной роли из-за преобладания других источников действия, особенно соревнования (желания места) и корысти (желания богатства, ощутимой выгоды). Эта божественная любознательность признаётся в обыденной жизни в основном в форме желания знать пустяки: сколько стоило? что она сказала? кто был с ним? куда они идут? сколько почтовых марок в ряд обогнут земной шар? И любопытство удовлетворяется бессвязными, обрывочными сведениями, которые не служат никакой цели, и уж конечно — не цели познания, чья функция питать ум, как пища питает тело.
Vis inertiae означает «сила бездействия» и здесь, по-видимому, связано с изъяном добродетели «старательности», то есть с равнодушием. В католической педагогике о Воздержании сказано:
Изъян этой добродетели (старательности) сводится к равнодушию к истине, что, как уже было сказано, является плодом чрезмерной привязанности к чувственным удовольствиям. А избыток — это порок любопытства, который, несомненно, является отпрыском гордости.
Таким образом, та праздность и жажда пустого знания, о которых говорит она выше, — это извращения истинного, добродетельного стремления к знанию.
И вот это подводит её к решению проблемы. Мы слишком склонны, говорит она, думать о «знании» как о горькой пилюле, которую нужно подсластить вареньем, вместо того чтобы воспринимать его как само по себе прекрасное и вожделенное благо. Это искушает нас «управлять» и «манипулировать» ребёнком неправильно.
Знание для нас — как материнское молоко: мы растём благодаря ему и в самом процессе питания испытываем совершенное удовлетворение.
Задача образования сильно упрощается, когда мы осознаём, что дети — по-видимому, все дети — хотят знать всё человеческое знание; у них есть аппетит к тому, что им предлагается, и, зная это, мы наполняем своё преподавание мужеством наших убеждений.
Она говорит, что многие школы пережили опыт нахождения «золота» в этой жажде знания, свойственной всем людям.
Обретение этой силы, называемой «чувствовать текст», — подобно открытию жилы золота в той сказочно богатой стране, которой является человеческая природа. Наше «открытие» состоит в том, что у детей есть естественная склонность к литературному выражению, которое они любят — в слушании и чтении, и которым они пользуются — в пересказе и письме.
Отсюда её рекомендация: давать детям множество хороших книг, написанных литературным языком, и побуждать их к размышлению над ними.
Большинство школ уделяют от одиннадцати часов в младших классах до восьми — в старших на «английский язык», то есть от двадцати до шестнадцати последовательных чтений в неделю может быть посвящено широкому выбору книг — литература, история, экономика и т. д. — книг, читаемых с той сосредоточенной внимательностью, которая делает одного чтения достаточно. Пересказ прочитанного мог бы быть очень полезен мальчикам, которых следует готовить к публичным выступлениям. Лёгкое изменение такого рода — скорее в методе, чем в учебной программе или расписании — вероятно привело бы к тому, что наши школы выпускали бы гораздо больше начитанных, хорошо осведомлённых людей и убедительных ораторов, чем сейчас. Даже если бы такой метод применялся только к «английскому», он помог бы школам избежать превращения в простые «натаскивательные» заведения для экзаменов, внушил бы детям любовь к знанию и направил бы их естественное стремление к приобретению в новое русло, ибо немногие вещи доставляют большее удовольствие, чем приобретение знания.
Чтобы провести аналогию: если в человеческой природе есть жажда добра, которая может быть утолена только практикой добродетели, то есть и жажда знания, которая может быть удовлетворена только истинным знанием — не пустым, не «мёртвым деревом», но великими идеями и мыслями лучших писателей и мыслителей.
Я думаю в этом направлении: объект знания — это Истина, и если это так, то любовь к Добру есть часть того же самого (см. Сказки, Добро и Прекрасное):
На глубочайшем уровне Добро и Прекрасное — это трансцендентные свойства Бытия, наряду с Истинным и Единым. Они взаимозаменяемы и различаются только в понятии.
Конечно, нас может ввести в заблуждение и сбить с пути наша падшая природа, как было сказано выше. Вероятно, именно поэтому Шарлотта Мейсон старается в своей философии воспитания детей избегать ловушек, которые могут сбить ребёнка и сделать его мотивы беспорядочными, вместо того чтобы правильно их упорядочить. Убирая препятствия и отвлекающие факторы с пути истинного обучения и проявляя почтение к уникальной личности ребёнка, она надеется достичь большего, чем манипуляцией его незрелостью ради того, чтобы «заставить» его учиться.
Думается, что это достойно внимания. Я вижу, что хотя на пути познания и добродетели у нас в семье было немало испытаний, многие хорошие плоды, которые выросли из нашей семейной жизни и попыток обучения, пришли от примера, от сформированных добрых привычек и от демонстрации ценности знания — не ценности как обмена на похвалу, власть или призы, но ценности ради него самого.
Вилла Райн
242
17 августа 2025