Тройная составляющая обучения: атмосфера, дисциплина, жизнь.
Умело направляй младшего брата твоего: прежде — молитвой о нём, затем — кратким наставлением, предавая всё в руки Господа, ибо Им исправляются шаги человека. Наблюдай за собой, где бы ты ни был.
— Моисей Оптинский (Жить без лицемерия: духовные наставления святых старцев Оптинских)
Шарлотта Мейсон решительно выводит родителей за пределы беготни по кругу, столь характерной для споров о воспитании, отмечая, что «принципы [власти и послушания] ограничены уважением, должным личности ребёнка». В конце концов, если мы не понимаем в полноте, что такое дети, что означает «должное» им уважение и что в действительности есть власть — не то, чем мы полагаем, что она должна быть, и не то, чем мы воображаем её в некой идеализированной ситуации, — мы с лёгкостью увязнем в бессмысленном конфликте, противопоставляющем дисциплину самостоятельности, вместо того чтобы увидеть, как они действуют совместно, с некой синергией, отражающей наши отношения со Христом.
Говоря прямо, Шарлотта Мейсон утверждает, что на личности наших детей «нельзя посягать — ни прямым использованием страха или любви, ни внушением или влиянием, ни чрезмерной игрой на каком-либо одном естественном желании»¹. Это — четвёртый из двадцати принципов Мейсон и самый смиряющий для родителя или учителя при встрече с ним.
Мы не вольны манипулировать детьми какими бы то ни было средствами. Нам вверены забота и обращение с человеческими душами, предназначенными к окончательной свободе, и мы не можем воспитывать их для такой свободы посредством приёмов поведенческой модификации, посредством риторической эксплуатации их эмоций или посредством пропаганды, применяемой вместо протянутого понимания. Мы не имеем права лишать их любви или угрожать этим, когда они разочаровывают нас, и столь же недопустимо делать то же самое более тонко — «любя» их сильнее тогда, когда они ведут себя так, как нам нравится.
Мы не вправе даже использовать естественные желания наших детей как рычаг, чтобы принуждать их к занятиям: будь то желание нашего одобрения, стремление к мирскому успеху и наградам, жажда похвалы или славы, либо желания власти или популярности. Поступая так, мы учим их быть рабами этих желаний, вместо того чтобы готовить их к свободе во Христе.
«Мы не можем совершить большего преступления, чем искалечить, сокрушить или извратить какую-либо часть личности»,² — это иное выражение слов: «А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы мельничный жернов повесили ему на шею и потопили его в глубине морской». Это ни в коей мере не освобождает нас от наших обязанностей как родителей и педагогов — наставлять и учить детей путём, по которому им надлежит идти; напротив, это повышает для нас планку и не позволяет довольствоваться методами, изобретёнными секулярным миром.
Ведь цель светской системы образования — произвести продукт. Наша же цель — стать святыми и воспитать святых.
Поначалу это может показаться спорным, однако это в полной мере соответствует тому, как действует Православие: Церковь излагает для нас правую веру и правую практику и указывает путь, которым нам следует идти, но при этом мы всегда остаёмся свободными — принять эти верования и практики или отложить их в сторону. Мы не имеем права насильственно навязывать результат нашим детям, но на нас лежит священная ответственность — обеспечить их питанием, надлежащим для роста их ума, их души и их тела.
Мы верим, вместе с Шарлоттой Мейсон, что в душе каждого из наших детей (как и в нашей собственной) есть искра, жаждущая быть взлелеянной и раздуваемой в пламя. Господь наш Иисус Христос не говорит нам делать из детей взрослых; напротив, Он говорит нам самим стать как дети малые и предостерегает нас — не презирать их, не препятствовать им и не «оскорблять их нашей грубой неуклюжестью в поступках и отсутствием серьёзной мысли». Наши дети, как личности, имеют не меньшее, что предложить нам, чем мы — им, ибо каждый из нас сотворён по образу Божию.
Нам необходимо понять, что не существует некой волшебной системы, способной произвести образованных детей. В этом и заключается ошибка «производства продукта» — сведение нашего общения с детьми к чему-то транзакционному, к чему-то гораздо меньшему, чем то общение, к которому мы призваны. «Наша насущная потребность сегодня — не столько в лучшем методе образования, сколько в адекватном представлении о детях — о детях просто как о человеческих существах,
будь то блестящие или посредственные, раннеразвитые или отстающие», — говорит Мейсон; и это выражение — «просто человеческие существа» — напоминает нам, что наша ценность заключается не в образовательных достижениях, но является внутренним, присущим самой душе качеством.
Вопрос «Какую систему образования мне следует использовать?» — неверен и потому никогда не может привести нас на правильный путь. Вместо этого нам следует спрашивать: «Что представляет собой это „адекватное представление о детях“?» Ответ на этот вопрос требует осмысления того, что значит быть личностью. Когда мы мыслим личности как носителей образа Божия, становится очевидно, что образ, который мы носим, достоин уважения и почитания. Точно так же образ, который носят окружающие нас, также достоин уважения и почитания. Мы сами — иконы, окружённые иконами, и надлежащий отклик здесь — не разработка системы, но вхождение в отношения.
Если мы помним, кем являются наши дети, мы дадим им то, в чём они нуждаются, — потому что мы не смеем уклоняться от нашей ответственности перед образами Божиими, ограничиваясь для них самым минимумом наших ресурсов и внимания, и также потому, что мы их любим. В силу этого одной из наших основополагающих обязанностей является научить детей их пределам — по отношению к самим себе и к другим людям, подавая пример собственным уважением к тем границам, которые мы чтим. Мы обладаем властью устанавливать границы того, как они относятся к другим и как могут ожидать, чтобы относились к ним, — а это существенно для развития эроса, потому что подлинная любовь никогда не поглощает другого. Так Церковь обращается с нами: встречая нас там, где мы есть, исправляя нас, направляя нас и вводя нас вперёд — внутри отношений и общения. Церковь ведёт нас по пути эроса, то есть по пути стремления и жажды души к единению со Христом.
Крайне важно вернуть духовное измерение эроса — как для нас самих, так и для наших детей. Современная культура настолько исказила наше понимание эроса, что, если мы не знаем лучшего, мы склонны отождествлять его лишь с сексуальностью. Это переворачивает надлежащий порядок вещей, делая слугу господином. Сексуальность и романтика являются выражением определённого узора внутри эроса, но в конечном счёте — лишь малой и особой частью подлинной и космической иерархии стремления к бесконечному и вечному. Упорядочение наших желаний, процесс обучения их направлению к правильным целям, — существенная функция образованного ума. Таким образом, взращивание подлинного эроса является неотъемлемой частью подлинного образования.
Три инструмента образования
Если мы всерьёз принимаем священность личности, тогда нам необходимо тщательно обдумать, какими средствами мы располагаем, воспитывая наших детей. Шарлотта Мейсон пришла к выводу, что существует три средства, три «образовательных инструмента», с помощью которых мы можем выстраивать обучение детей, не нарушая этой священной границы. «Образование — это атмосфера, дисциплина, жизнь», — утверждает она в своём пятом принципе, однако каждый из этих терминов требует отдельного раскрытия, чтобы понять, насколько многое в них заключено.
1. Атмосфера
Под атмосферой Шарлотта Мейсон понимает не просто физическую среду, в которую помещён ребёнок, хотя это, безусловно, является частью уравнения. Она имеет в виду, что настроение или общее ощущение места, в котором мы находимся, задаёт тон этому месту и наделяет его смыслом. Этот тон может быть тоном уюта и покоя или же тревоги и неуверенности — в зависимости от того, какую атмосферу мы создаём. Даже в большей степени, чем воздух, которым мы дышим, атмосфера есть смесь всех мелких составляющих, магия гештальта: целое больше суммы своих частей.
Мы знаем, что это так, потому что переживаем это каждый раз, когда входим в храм. Запахи ладана и пчелиного воска, тёплого металла и цветов; отражённое эхо шёпота молитвы или напева гимна; мерцание лампад и дыхательный, мягкий свет свечей — всё это незаменимые ингредиенты, и всё же ни один из них не может заменить то особое чувство ожидания перед началом службы или экстаз Церкви в молитве. Мы не всегда способны в полной мере войти в эту реальность, но атмосфера Церкви — важная часть того, как мы знаем о её присутствии, независимо от нашей текущей способности это воспринять.
Мейсон предлагает нам учитывать этот феномен, когда мы размышляем об атмосфере в наших домах, которая в значительной степени зависит от нас как родителей. Прежде всего мы можем принять во внимание физические аспекты нашего жилища, способствующие общему здоровью и благополучию: такие вещи, как поддержание дома (относительно) чистым, свежий воздух, обустройство комнат так, чтобы в них было удобно всем, кто ими пользуется; запахи, звуки, зрительные впечатления. Всё это вносит вклад в атмосферу, существующую в наших домах. Для нас, как для православных христиан, сюда относится и то, как мы включаем в наше жизненное пространство нуминозные вещи Церкви: иконы, свечи, лампады и ладан — все это ингредиенты, которые мы можем избрать для использования.
Но важнее всего — наша ответственность внимательно относиться к тому, как мы себя ведём: к тем вещам, которые мы ценим, к интонациям нашего голоса, к нашим взаимодействиям с детьми и с супругами. В особенности Шарлотта Мейсон указывает на то, что дети всегда чувствуют наше собственное эмоциональное состояние — говорят они об этом или нет. Это не означает, что нам следует научиться лучше притворяться; напротив, мы учимся признавать реальность, не возлагая за неё ответственность на их плечи. Это требует приверженности личному росту и честности, взращиваемых в контексте безопасного домашнего пространства и таинства исповеди.
Наши дети также замечают, живём ли мы в соответствии с тем, что проповедуем, или говорим одно, а делаем другое. Они учатся на том, как мы соблюдаем границы уважения к власти, и на том, как мы относимся к ним — к тем, кто находится под нашей властью. Они учатся строить добрые отношения друг с другом, а также с членами семьи и друзьями — старшими и младшими. Они учатся вежливости, учатся заботиться о других, учатся вносить свой вклад и помогать поддерживать дом, который мы с ними разделяем. Они учатся любить знание и искать истину. Они учатся прежде всего искать Царство Божие — или не учатся этому — в зависимости от того, насколько хорошо мы сами это делаем. Все эти уроки усваиваются из атмосферы, которую мы создаём в наших домах. Прп. Феофан Затворник говорит именно об этом явлении, когда пишет: «Говорят, что вновь сделанный сосуд долго, а может быть и навсегда, сохраняет запах того, что в него в это время было влито. То же можно сказать и об атмосфере, окружающей детей. Она проникает благодатно и спасительно в формы жизни, только ещё складывающиеся в ребёнке, и налагает на него свою печать».
Трудность состоит в том, что эту атмосферу невозможно подделать, и она никогда не должна быть атмосферой обмана. Простая истина заключается в том, что мы не можем воспитать детей быть тем, чем сами не являемся. Если мы не пребываем в мире, наши дети не будут пребывать в мире. Если мы не ценим знание, наши дети не будут ценить знание. Если мы не ставим Бога в центр нашей жизни и наших дней, наши дети также не будут этого делать. Мы задаём тон, атмосферу нашего дома, и она должна быть местом истины и искренности — иначе она потерпит неудачу. Как говорит прп. Феофан Затворник: «Дух веры и благочестия родителей должно считать самым сильным средством к сохранению, воспитанию и укреплению жизни благодати в детях».
Крайне важно научиться обращать внимание на атмосферу и деятельно взращивать такую, которая будет помогать нам, а не противодействовать нам в наших усилиях. «Какова мать, таков и ребёнок», — говорит святитель Нектарий, и, несомненно, каждый из нас в тот или иной момент своей жизни переживал истинность этих слов. Не существует никакой замены нашей собственной практике тех вещей, которых мы желаем для наших детей.
Обратная сторона этого, разумеется, заключается в том, что дети могут быть маленькими зеркалами тех ценностей, которые мы на самом деле исповедуем. Не чрезмерно ли они озабочены популярностью, деньгами, развлечениями, соревновательным успехом?
Прежде чем пытаться исправить это в детях, нам следует прежде всего пристально взглянуть на собственную жизнь и на те ценности, которые мы действительно воплощаем, а не только провозглашаем. Как выразился поэт Уильям Блейк: «Мы становимся тем, на что взираем». Следовательно, вопрос таков: на что же смотрят в нас наши дети?
2. Дисциплина
При всём многообразии прекрасных и в то же время требовательных идей об атмосфере, которые наполняют наше сознание, Шарлотта Мейсон возвращает нас на землю своим следующим образовательным инструментом — дисциплиной. В современном обществе это слово часто имеет негативные коннотации и обычно ассоциируется с наказанием или техниками поведенческой коррекции. Однако наказание — вовсе не то, что имеет в виду Мейсон. Она говорит скорее о привычках, которые мы формируем — сознательно или бессознательно, — и которые могут либо помогать нам в наших образовательных усилиях, либо препятствовать им.
Такой подход к дисциплине созвучен православному пониманию дисциплины в духовном контексте, где внимание сосредоточено на выстраивании ежедневных практик, необходимых для здоровой духовной жизни. Возвышенные идеалы и духовного делания, и образования в конечном счёте сводятся к тем привычкам, которые мы формируем: не только к идеям, в которые мы верим, но к тем вещам, которые мы действительно делаем.
Оглянитесь вокруг в интернете — и вы столкнётесь с множеством историй и видеороликов, создающих впечатление, будто образование всегда радостно и движимо наслаждением, будто оно целиком состоит из весёлого и вдохновенного стремления к знанию ради самого знания. Вы увидите улыбающихся, счастливых детей, замечательные творческие проекты, красиво написанные сочинения, милые чаепития и прогулки на природе. Чего вы не увидите — так это чего-либо однообразного или будничного; ничего скучного или утомительного, не говоря уже об эмоциональном и физическом хаосе неудачного дня. Если воспринимать эти образы и истории буквально, слово «дисциплина» может даже показаться неожиданным. Но если мы снимем с него негативные коннотации и посмотрим на то, что дисциплина на самом деле в себя включает, тогда мы начинаем видеть, насколько она действительно важна.
И снова мы знаем истинность этого из собственного опыта церковной жизни. Да, богослужения Церкви — это сокровищницы красоты и мудрости, и присутствовать на них, быть их частью — радость и благословение. Но столь же верно и то, что очень и очень часто мы этого «не чувствуем», и потому полагаемся на дисциплину, которая помогает нам дойти до конца в те воскресенья, когда нам хотелось бы остаться в постели, или в те торопливые утра, когда мы предпочли бы миновать утренние молитвы и сразу перейти к чашке кофе и началу дня. Именно такую дисциплину мы и стремимся взращивать как второй необходимый метод образования.
Дети с самого момента рождения естественным образом расположены к обучению. Каждый родитель знает, насколько поразительно наблюдать, как ребёнок вырастает из беспомощного новорождённого в смышлёного малыша — почти за одну ночь. Обучение происходит непрерывно, и мы столь же бессильны остановить его, как и восход солнца. Тем не менее у нас есть своя роль, и нам следует отнестись к ней внимательно. Мы можем не нести ответственности за саму способность наших детей учиться, но мы несём ответственность за то, чему у них есть возможность учиться. Дети совершают труд обучения сами; наша же задача — позаботиться о том, чтобы у них были правильные материалы для обучения и чтобы они приобрели привычки, необходимые для этого.
Разумеется, выбор хороших материалов имеет значение, но отнюдь не столь большое, как приобретение добрых привычек. Шарлотта Мейсон прекрасно осознавала — на основании нейронауки своего времени, — что наши привычки физически воздействуют на наш мозг.
Современная нейронаука смогла показать нам больше о том, как именно это происходит, но суть остаётся прежней: привычки, которые мы формируем, изменяют наш ум так же, как и само наше физическое существование. На нас, родителях, лежит обязанность помогать детям усваивать добрые привычки в раннем возрасте, а также учить их различать и осваивать умение формировать собственные привычки по мере их взросления. Известное изречение из Притчей: «Наставь юношу при начале пути его: он не уклонится от него, когда и состарится», — именно об этом и говорит.
Нам необходимо осознать, что привычки будут формироваться всегда — независимо от того, подходим ли мы к этому намеренно или нет. Если мы не научим наших детей полезным привычкам, они будут формировать их без всякой системы и смысла, и весьма вероятно, что привычки, возникшие без руководства, окажутся бесполезными, контрпродуктивными или даже разрушительными. Именно здесь и вступает в действие дисциплина. Формирование привычек, которые работают вместе с нами и поддерживают избранные нами ценности и цели, а не просто наши неосмысленные импульсы и побуждения, требует усилия. Прежде всего оно требует времени и повторения, и мы должны быть готовы потрудиться — сначала для формирования, а затем для сохранения привычек, которые служат нам, а не властвуют над нами. Здесь не бывает «движения по инерции». Если мы не готовы вкладываться в поддержание, привычки не удержатся. Именно поэтому «плохие» привычки словно действуют по иным законам, нежели «хорошие»: по каким-то причинам, таящимся в закоулках нашего подсознания, усилия, направленные на дурные привычки, даются нам легче, чем перенаправление этой энергии к более высоким целям. Это может казаться несправедливым, но такова реальность.
Дисциплина требует, чтобы мы постоянно прилагали усилия в правильном направлении — независимо от того, хочется нам этого или нет. Именно это делает отложенное удовлетворение активным процессом, а не пассивным сопротивлением. Наша вера призвана помогать нам в этом, как и во всём остальном. Мы знаем, сколько труда и дисциплины требуется для соблюдения ежедневного молитвенного правила, и знаем, насколько трудно бывает хранить посты, особенно когда мы окружены людьми, которые не постятся. Но когда нам удаётся выстроить привычки молитвы, поста и других форм аскезы, мы начинаем вкушать плоды наших усилий. Со временем, при настойчивости, привычки, над созданием которых мы так усердно трудились, становятся для нас радостью и утешением, а не просто борьбой или тягостными бременами. То же самое справедливо и для привычек ума и тела. Воспитание наших детей включает в себя помощь им в формировании той дисциплины, которая необходима для выработки и поддержания таких привычек, как внимание, правильное мышление, опрятность, учтивость, уважение и многих других.
Шарлотта Мейсон часто использует наглядную аналогию с железной дорогой, чтобы показать, как привычки действуют внутри нас. Каждая полезная привычка, которую мы формируем, «прокладывает рельсы», по которым затем движется добрая жизнь. Плохие привычки вначале кажутся лёгкими и приятными, но в конечном итоге мы расплачиваемся за них позже — жизнью, которая в том или ином смысле «сходит с рельсов», требуя дополнительных усилий для исправления ошибок и возвращения к пути. Напротив, полезные привычки, терпеливо заложенные, становятся дорогой, несущей нас в желаемом направлении. Добрые привычки облегчают жизнь, потому что нам больше не приходится ежедневно принимать решения относительно этих форм поведения; при целенаправленной практике они начинают действовать в нас автоматически. Более того, Шарлотта Мейсон утверждает, что сам процесс принятия решений утомителен и по возможности должен быть обойдён с помощью таких вещей, как добрые привычки, особенно у детей, у которых изначально меньше ресурсов для принятия решений.
Более важной, чем любой отдельный набор навыков или таблица заученной информации, является следующая истина: «Одной из главных функций образования является утверждение в детях таких способов мышления, которые приводят к доброй и полезной жизни, ясному мышлению, эстетическому наслаждению и, прежде всего, к жизни религиозной». Говоря это, Мейсон соединяет воедино то, как дисциплина и образование помогают нам вести добрую жизнь: во-первых, позволяя нам полноценно участвовать в духовной жизни; затем — осуществлять это участие в Прекрасном (эстетическое наслаждение), в Добром (полезная жизнь) и в Истинном (ясное мышление). Прп. Феофан Затворник вторит этой мысли, говоря: «Вообще надобно так расположить ум учащихся, чтобы они не теряли убеждения, что главное наше дело — угождать Богу, а учёность есть качество второстепенное, нечто побочное, полезное только для настоящей жизни».
3. Жизнь
Третий инструмент, находящийся в нашем распоряжении, по словам Шарлотты Мейсон, заключается в том, что «образование — это жизнь». В нём нет ничего раз и навсегда завершённого; это не
машина, которую можно однажды настроить и позволить ей работать, как часы. Образование — это образ бытия, требующий постоянного внимания и питания.
Здесь подчёркивается, что ум нуждается в пище так же, как тело нуждается в пище, и пищей для ума являются идеи. Наши тела становятся нездоровыми и даже дисфункциональными, когда лишены надлежащего питания; то же самое верно и в отношении нашего ума. Подобно тому как это происходит с дисциплиной и привычками поведения, если мы не прилагаем усилий к формированию правильных привычек мышления, мы непреднамеренно сформируем дурные привычки вместо них. Эти умственные привычки продолжают аналогию: постоянная диета из конфет или прочего «мусора» не делает ничего, кроме как вызывает разрушение и болезнь. Нездоровые привычки мышления морят ум голодом, не давая ему того, что необходимо для полноценного развития.
Итак, если ум питается идеями, что же такое идеи? Нам необходимо внимательно подумать о том, что представляет собой идея и могут ли одни идеи быть более или менее важными или истинными, чем другие. Иными словами, какие из них — овощи, а какие — чипсы и печенье?
Краткий ответ на этот вопрос достаточно очевиден: «Наконец, братия, что́ только истинно, что́ честно, что́ справедливо, что́ чисто, что́ любезно, что́ достославно, если какая добродетель и если какая похвала, — о том помышляйте». Более развёрнутый ответ имеет больше оттенков и может послужить поводом для множества интересных и плодотворных разговоров о деталях. Пока же давайте на мгновение остановимся и задержимся на самой аналогии, так, как это делает Шарлотта Мейсон.
Не существует недостатка в пище, которая была бы полезной и здоровой для нашего ума, и наша роль в «кормлении» детей заключается не в том, чтобы настаивать на том, чтобы они научились любить одну пищу больше другой, и уж тем более не в том, чтобы ограничивать их выбор узким, заранее определённым и никогда не меняющимся меню. Когда мы начинаем кормить младенца твёрдой пищей, мы предлагаем ему большое разнообразие вкусов и текстур. Мы радуемся, когда он просит ещё того, что ему нравится, и смеёмся с восторгом, наблюдая, как проявляются его индивидуальные предпочтения, когда он отвергает вкус или текстуру, которые ему не подходят. По мере его роста мы продолжаем предлагать ему продукты, которые знаем как полезные для его здоровья, и ограничиваем «мусорную» пищу, способную навредить его телу. У него могут быть любимые блюда, но мы также знакомим его с новой пищей, чтобы расширить его вкусы и обеспечить его организм всеми витаминами и минералами, белками и калориями, необходимыми для того, чтобы
вырасти в здорового взрослого. Точно так же обстоит дело и с умом: идеи, которые мы предлагаем уму наших детей, должны быть разнообразными и широкими по охвату. Мы стремимся обеспечить «диету для ума», которая была бы обильной и щедрой, допускающей различные вкусы, но при этом помня, что некоторые «блюда» являются приобретённым вкусом, а некоторые, возможно, никогда не будут хорошо восприниматься конкретными детьми. Чего мы не должны делать, так это позволять вкусу к «мусорной пище» вытеснять вкус к более здоровым вариантам.
Важно помнить и то, что хотя мы действительно обязаны предоставлять широкий выбор «пищи для ума», мы не вправе диктовать, какие из этих «блюд» наши дети смогут усвоить, а какие отвергнут. Это вовсе не зависит от нас, как бы нам этого ни хотелось. Наша задача — лишь предоставить им доступ к идеям; их задача — присвоить, сделать своими те идеи, к восприятию которых они готовы. Это означает, что нам необходимо быть рассудительными в нашем стремлении курировать информацию на основании собственных вкусов. Мейсон уже указывала, что то, что работает для одного человека, вовсе не обязательно будет работать так же для другого, и потому нам следует быть осторожными, чтобы не быть чрезмерно самореферентными в том, что мы считаем прекрасным, добрым и истинным. Принадлежность к христоцентричной общине является здесь частью необходимого равновесия: наши братья и сёстры в Церкви могут помочь нам увидеть за пределами наших собственных ограничений и рассмотреть иные способы осмысления идей, что, в свою очередь, обогатит вовлечённость наших учеников.
Работа с идеями оказывается сложнее, чем позволяет простая пищевая аналогия. Один-единственный приём пищи, как правило, не меняет траекторию нашей жизни. Наблюдая это, Мейсон говорит: «Мы все знаем, как идея “поражает”, “овладевает”, “захватывает”, “впечатывается” в нас и, наконец, если она достаточно велика, “обладает” нами; словом, ведёт себя как некое существо».
Мы видим, что она говорит об идее как о своего рода живом существе, способном действовать на наш ум и даже влиять на наше поведение. Если мы признаём, что идеи ведут себя таким образом, тогда мы должны признать и то, что одни идеи более достойны, чем другие, и это становится важным набором критериев для оценки. «Идеи имеют духовное происхождение, и Бог устроил нас так, что мы получаем их главным образом через то, как передаём их друг другу — будь то устное слово, печатная страница, слово Писания, музыкальная симфония», — говорит Мейсон, отчасти перекликаясь со св. Максимом Исповедником, который излагает представление об идеях как о живых, духовных сущностях, когда объясняет, что
каждая сотворённая вещь имеет свой логос: свою внутреннюю сущность или принцип. Человеческие идеи — такие же сотворённые вещи, как камни, деревья и сами люди в физическом мире, и потому обладают той же, данной Богом, внутренней сущностью. Именно этот логос каждой вещи делает её самой собой, и каждый логос в конечном итоге ведёт нас к Логосу — Иисусу Христу.
Следовательно, чтобы оценивать идеи, нам необходимо созерцать их духовные корни и различать духов, стоящих за самими идеями. Это задача не для слабых сердцем, но мы можем начать с малого: если мы приобщаем наших детей к идеям благородным и добрым, прекрасным и истинным, тогда мы вправе надеяться, что наши дети научатся жить так, чтобы их жизнь отражала действие этих идей на их ум. Точно так же, если мы позволяем нашим детям подвергаться воздействию идей низких и злых, уродливых и ложных, мы не должны удивляться, если в итоге они будут жить жизнью, постоянно приносящей плоды такой «пищи для ума».
Могут ли все идеи иметь христоцентричный логос — даже те, которые кажутся нам безобразными? Такой грандиозный вопрос выходит за рамки данной книги, но он может стать полезным и расширяющим горизонты предметом размышления. Возможно, различие между идеями заключается в том, являются ли они символическими — то есть связывают ли мир во Христе и потому обладают логосом, — или же диаволическими, то есть разрывают мир с его источником во Христе, нашей Красоте, Истине и Благости Самой по Себе, и потому оказываются отторгнутыми от собственного логоса. За каждым искажённым грешником стоит икона Христа — как бы ни была она потускневшей и сокрытой, — и точно так же многие искажённые идеи скрывают в себе зерно истины, делающее их притягательными. Это часть того, что св. Иустин Мученик называл logoi spermatikoi — семенами Христовой истины, присутствующими в самых неожиданных местах.
Разумеется, безрассудные бросаются туда, куда ангелы боятся ступить. Легко заблудиться в этом мысленном эксперименте и поддаться горделивому заблуждению, будто мы обладаем достаточной зрелостью, властью и способностью просеивать каждую возможную идею и выносить о каждой из них точный суд. Достаточно помнить, что какими бы идеями мы ни питались, мы вступаем с ними в общение. И наша ответственность — распознать, является ли это общение общением со Христом или же с диаволом. Критерий для этого даёт нам Сам Христос, когда говорит, что мы «узнаем их по плодам их».
Как мы используем ум
Продолжая аналогию с пищей, нам необходимо также рассмотреть то, каким образом эта пища подаётся нашим детям. Представьте себе, что вы садитесь за стол — голодные и готовые с удовольствием поесть, — и вам подают тарелку с непривлекательной кашеобразной массой.
— «Что это?» — спрашиваете вы хозяина.
— «О, я выбрал для вас самые лучшие, самые вкусные и питательные части блюда и всё смешал вместе. Так ваш организм получает именно то, что для вас действительно полезнее всего!»
Стали бы вы это есть? Возможно, стали бы — и это даже могло бы оказаться питательным или вкусным. Кетчуп и бананы звучат не так уж ужасно, особенно для трёхлетнего ребёнка. Но мириться с подобными блюдами сколько-нибудь долго было бы недостойно.
Мы все знаем, что наше удовольствие от пищи во многом зависит от текстуры и вкуса; от того, что одни продукты лучше есть по отдельности, а другие — великолепны в сочетании. У нас есть разные предпочтения относительно порядка еды: кто-то ест сначала овощи, а кто-то начинает с кусочка хлеба. Часть удовольствия от приёма пищи связана с тем, как каждый из нас участвует в трапезе. Мы ценим эстетическую привлекательность блюда и то, что запахи соответствуют нашим культурным ожиданиям; новизна тоже может быть по-своему захватывающей. А вот объедки другого человека, как правило, вовсе не аппетитны — разве что в условиях крайнего голода.
Осознание целостности «пищи для ума», которую мы предлагаем нашим детям, помогает нам в том, как мы накрываем для них этот пир, однако труд еды и переваривания принадлежит детям, а не нам. Если мы пытаемся проделать эту работу за них —
тщательно выстраивая все уроки по темам, или проводя за освоением одного навыка гораздо больше времени, чем им требуется, или даже стараясь сделать все занятия весёлыми и развлекательными, — мы переносим ответственность за их обучение на себя. Вместо этого мы должны оставить эту ответственность прямо на их плечах, чтобы у них действительно была возможность учиться. Они будут вступать во взаимодействие с идеями на своих условиях и в меру своих возможностей, а не обязательно так, как мы заранее это распланировали.
Иногда, из-за нашей большой любви к детям и из страха, что они упустят важные, на наш взгляд, идеи, мы пытаемся связать для них воедино все фрагменты знания, чтобы они «не пропустили смысл» всего того, чему мы стараемся их научить. Когда мы делаем работу за них, мы ставим себя в центр их обучения. Мы создаём ложную парадигму учителя как логоса — объединяющего принципа — всех этих вещей и лишаем детей возможности самим выстраивать отношения. Нам необходимо отойти в сторону, позволить детям напрямую соприкоснуться с идеями, которые мы считаем важными, а затем дать им возможность устанавливать связи в своё время и своим способом. Разумеется, мы предлагаем руководство, когда оно необходимо, и наши беседы с детьми в контексте живых отношений естественным образом помогают им по мере формирования этих связей. Если мы сумеем устоять перед искушением быть центром внимания, то увидим, что это самообразование через установление связей шаг за шагом поведёт их к истинному Логосу, в Котором всё живёт, движется и существует.
Такое «отступление в сторону» — совсем не простая вещь! Когда мы знаем больше, чем наши дети, искушение разъяснить каждую деталь и прочитать лекцию по теме может быть почти непреодолимым. Но когда мы учимся хранить молчание и воздерживаться от излишних слов, мы видим, как дети поднимаются навстречу вызову.
С другой стороны, мы не можем полностью переложить ответственность за взаимодействие с идеями на усмотрение самих детей; в конце концов, они — дети: да, вполне личности, но лишённые опыта, а также той мудрости и рассудительности, которые приходят с ним. «То, что детям нравятся слабые и утомительные устные уроки, слабые и утомительные книжки с рассказами, вовсе не доказывает, что это полезная пища», — говорит Мейсон. — «Им нравятся леденцы, но на них невозможно жить». Быть действенным учителем означает находить ту счастливую середину, где мы не делаем работу за учеников, но и не оставляем их в одиночку просеивать шлак.
На практике это выглядит по-разному для каждого отдельного ученика. Например, ребёнку, которому требуется значительная поддержка при изучении умножения, понадобится больше нашего времени и энергии, когда мы идём рядом с ним и показываем, как выглядит подобный тип решения задач. Другому ребёнку будет достаточно минимального руководства, но время от времени ему потребуется толчок, чтобы растянуть себя и выйти за пределы привычного. Одним детям требуется много внимания и помощи в одной области и очень мало — в другой. Различия между детьми, как и между этапами развития одного и того же ребёнка, следует считать нормой. Понять, сколько именно требуется нашего участия — много или мало, — мы можем, внимательно относясь к нашим отношениям с учениками и к их отношениям с идеями, с которыми они ежедневно встречаются.
Быть эффективным учителем также означает учитывать возраст учащихся. Нашим маленьким детям младшего школьного возраста потребуется больше непосредственного участия, много моделирования и большая структурированность — как в окружающей среде, так и в управлении временем. По мере того как дети взрослеют и продолжают практиковать привычки дисциплины, которые мы постепенно помогали им формировать, они начнут брать на себя всё большую ответственность. Но и здесь наблюдается большая вариативность, поскольку разные дети развивают исполнительные функции — такие как эмоциональный контроль и рабочая память — в разное время и с разной скоростью. Мы не можем заставить развитие происходить по нашему расписанию. Наша задача — просто неизменно вести вперёд собственным примером.
150
15 декабря 2025